![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=91.7){kind=small}
и вот еще, блядь, что. Сегодня последний день августа; самое время вспомнить самую странную вещь, случившуюся со мной за уходящее лето, – странную, но и приятную. В середине июня мне довелось встретить девушку, которую я не видел как минимум 15 лет, а, наверное, и даже больше, и благодаря этой встрече со мной случилась очень такая позитивная «актуализация» некоторых событий моей предревней юности. Дело в том, что я уже настолько старый, что даже успел застать – как раз в «причастном» к описываемому явлению возрасте – те времена, когда в начале сентября студентов младших курсов вузов отправляли на 2-3 недели на сбороурожайные работы в советские колхозы; старый, но все же не настолько, чтобы залезать в тот исторический пласт глубже, чем на один год, – в общем, студент из меня случился в 1990-ом году, и участником такого опыта мне случилось стать только один раз в жизни, ибо к сентябрю 1991-го смрадный гнилостный совок в Эстонии пусть и шумно, но окончательно издох, и второкурсником я уже не был насильственно приобщен к коллективному сельскому хозяйству. Не могу, конечно, сказать, что все позабыл к нынешнему июню о тех трех единственных на моем веку неделях жизни, приближенной к селу, но воспоминания эти были не слишком уж красочные и сводились они в основном почему-то к визуальным образам этикеток на бутылках водки, вина и пива, опорожнявшихся мною и моими компаньонами по незатейливому приключению тогда в неимоверных количествах. Однако встреча с этой девушкой – понятное дело, моей тогдашней сокурсницей – явственно указала мне на то, что в тех неделях находилось в моей жизни место не только удовлетворению элементарных физиологических потребностей (самой насущной среди которых, разумеется, была потребность в тяжелом опьянении), но и чему-то яркому, высокому, непреходящему. В общем, после нескольких реплик, обычных для людей в подобной ситуации, уточняющих, скажем так, их текущие служебные и семейные обстоятельства, коротких упоминаний примерно в таком же разрезе нескольких общих с того времени знакомцев, эта девушка (ну, конечно, ей, как и мне, сейчас примерно 38 лет) спросила меня следующее: «Какая у тебя сейчас группа?» Я искренне не понял вопроса и непонимающе вскинул брови, на что моя старая знакомая повторила: «Ну, в какой ты группе сейчас играешь?» Мне было очень диковинно это слышать, ничуть не менее диковинно, чем если бы она спросила у меня, в какой галерее я сейчас выставляюсь, как называется мой последний роман или на какой фестиваль я собираюсь везти свой новый фильм. Я спросил у нее, что она имеет в виду, потому что я никогда в своей жизни не играл ни на чем ни в одной группе; тогда уже она удивленно вскинула брови и сказала что-то вроде «Неужели! По-моему ты все время был такой панк-рокер!»; я совсем заизумлялся, и тогда она сделала такие имитирующие бренчание по струнам движения правой рукой, и пояснила: «Ну ты же в колхозе лучше всех играл и пел, и дольше всех, и громче всех!» Я похолодел. «И что же я пел?», тихо спросил я. Тут девушка взяла паузу, зашевелила губами, наморщила лоб, не то чтобы силясь припомнить, что я такое мог петь, а словно пытаясь выбрать какой-нибудь куплет, наиболее сочно подчеркивающий мои тогдашние удаль и артистизм; и, вероятно, в итоге это ей удалось. Если до этого момента наш разговор шел на эстонском, то тут наконец она перешла на русский, который у нее пусть и несравненно лексически богаче и грамматически правильнее моего эстонского, но зато в фонетическом смысле изрядно искажен внушительным акцентом. В общем, девушка вспомнила и почти прокричала (не буду коверкать лишними гласными строку, чтобы, мол, стало яснее, как это звучало, потому что вы и так должны это вообразить): «Под тяжестью тел застонала кровать! Такое веселье просто йоб твою мать!» В эту секунду меня осенило натуральное счастье. Девушка продолжала говорить, что, конечно, она помнит, как я еще сто других песен пел, но эта ей запомнилась лучше всего, потому что она такая как бы крутая, но я уже слушал вполуха, оглушенный ее, что называется, самой мощной ассоциацией, что вызываю я у нее 17-летний; мне подумалось, что если кто-то с таким восторгом вспоминает о том, как я был публичным интерпретатором-исполнителем этого грандиозного произведения, а также и других того же автора, и это при том-то обстоятельстве, что показатели музыкального слуха у меня ниже средних, а в кругу людей, по рукам которых тогда ходила гитара, вместе со мной сидели по меньшей мере двое звезд нынешней эстонской рок-сцены (был там, кстати, и человек, которого смело можно назвать звездой нынешней русской литературы, правда, он на гитаре не играл, предпочитая тогда еще быть не «производителем», а «потребителем» искусства), то, по всей вероятности, юность у меня была вовсе не такая (или, по крайней мере, не сплошь такая) уж, что о ней хоть иногда не следовало бы достаточно удовлетворенно и чуть ли даже не благостно вспоминать
42 comments | Leave a comment
